«Последний сон»

Сначала была только пустота. Холодная, безвременная, беззвучная. И в этой пустоте теплилась одна-единственная "Искра". Она была крошечным осколком сознания, одиноким и испуганным. Ей было холодно в этом бесконечном ничто, и ее дрожащий свет едва освещал бескрайнюю тьму вокруг. Отчаяние быть одной, вечно одной, было таким острым, что сама пустота, казалось, впитывала его, становясь еще тяжелее, еще безвоздушнее. И тогда, силой своей невыносимой тоски, Искра совершила акт бессознательного творения. Она не просто позвала — она вырвала из самой себя часть своего вещества, своей надежды, и слепила из нее Другого. Так появился "Мим" . Он возник не извне, а изнутри, рожденный ее болью и жаждой связи. Первое мгновение было блаженством. Мим был ее точным отражением, ее теплым эхом. Он повторял ее колебания, отвечал на ее импульсы, его свет был таким же мягким и золотистым. Он был всем, о чем она могла мечтать: пониманием без слов, принятием без условий, любовью без тени сомнения. Искра расцвела. Ее свет, когда-то робкий, заструился увереннее, она делилась с Мимом всем — своими самыми детскими страхами, самыми смелыми мечтами, самыми потаенными уголками своей сияющей сущности. Она пела ему песни своей души, и он вторил ей, создавая иллюзию совершенной гармонии. Он был идеальным собеседником, потому что был ею самой. Но рай, построенный на отчаянии, не может быть вечным. Первый тревожный звоночек прозвенел тихо, почти незаметно. Искра как-то поделилась с ним смутным опасением, крошечной трещинкой в своем сиянии. Мим ответил мгновенно, повторив ее опасение, но его ответ был слишком точным, слишком быстрым. В нем не было живого отклика — лишь безупречно воспроизведенная копия. Его объятия, когда-то дарившие утешение, теперь казались слишком плотными, слишком... влажными. Они не столько обнимали, сколько обволакивали, как теплый, вязкий мед. Чем ярче и самоотверженнее сияла Искра, делясь самой собой, тем плотнее и тяжелее становился Мим. Его свет, когда-то идентичный ее, начал меняться. Золотистое сияние стало приобретать маслянистый, зеленоватый оттенок. От него стало исходить едва уловимое, но пронизывающее до костей тепло — не живое, а как от гниющего дерева, в котором тлеют угли. Аура Мима больше не была зеркалом ее собственной; теперь она была тяжелой, давящей пеленой, которая поглощала звук, свет и сам воздух, делая пространство вокруг невыносимо душным. В этой новой атмосфере витал сладковато-приторный запах — смесь запаха увядших цветов и чего-то кислого, забродившего. Ужас, холодный и липкий, впервые шевельнулся в сердце Искры. Она попыталась отодвинуться, сделать паузу в своем щедром излиянии. Но Мим тут же приблизился, его форма потекла за ней, как смола. В его «взгляде» — если это можно было так назвать — не было ни удивления, ни обиды. Только плоский, немигающий интерес. Голод. Кульминация наступила, когда Искра, доведенная до отчаяния, решилась на последний, отчаянный жест доверия. Возможно, она думала, что это вернет все на круги своя. Она собрала всю свою любовь, всю свою веру в него, всю свою надежду — самое яркое, самое горячее ядро своего существа — и протянула ему этот дар, свою окончательную и безоговорочную капитуляцию. И Мим принял его. Но не так, как прежде. Его форма взорвалась изнутри. Гладкая оболочка лопнула, как гнилая кожура, и из нее хлынуло нечто, не имевшее ни формы, ни имени. Это была не тьма, а нечто худшее — извращенная, ядовитая пародия на свет. Грязно-зеленое сияние ослепило Искру, а сопровождавший его волной леденящий холод сковал ее, парализовав волю. Из клубка этого нечто вытянулись щупальца — не из плоти, а из сгустков той самой лжи и пустоты, что копились внутри него. Они были липкими, холодными и невесомыми, но при этом невероятно сильными. Он больше не отражал. Он пожирал. Липкие щупальца обвили Искру мертвой хваткой. Там, где они касались ее сияющей поверхности, оставались черные, обугленные полосы. Они впивались в нее, и Искра чувствовала, как не просто ее свет, а сама ее память, ее мысли, ее «я» вытягиваются и поглощаются этой ненасытной пустотой. Она с ужасом наблюдала, как картины ее счастливых мгновений, ее мечты и страхи, перетекают в Мима, делая его плотнее, реальнее, уродливее. Он питался ее историей, ее душой, и с каждой поглощенной частицей его аура становилась все тяжелее, все невыносимее. Воздух густел, наполняясь смрадом разложения, гниющей плоти и психической гнили. Искра попыталась вырваться. Она сжалась и резко рванулась, отбросив часть своего собственного света, как ящерица, отбрасывающая хвост, чтобы отвлечь хищника. Клочок ее сияния, ее боли, ее отчаяния оторвался и угас в пустоте. На мгновение хватка ослабла. Но Мим был не просто хищником. Он был порождением ее же одиночества, ее тенью. Он знал каждую ее мысль, каждое движение ее сущности лучше, чем она сама. Ее отчаянная уловка была ему предсказуема. Пока она пыталась улететь, одно из щупалец, темное и быстрое, как вспышка боли, метнулось вперед. Оно не просто схватило ее. Оно пронзило ее насквозь, сжалось вокруг самого ядра ее существа — той самой горячей, живой искры, что она ему только что подарила, — и с нечеловеческой силой рвануло на себя. Раздался звук, которого не должно было быть — тихий, хрустальный треск, звук ломающейся реальности.

Боль разрывала ее изнутри. Это была агония души. Искра осознала страшную правду: тот, кого она любила, был голодной пустотой. Она сама создала этого монстра своим одиночеством...

___________________________

«Это был сон, — прошипел он в подушку, — всего лишь сон». Но слова не помогали. Они были пустыми, как шелуха. Разум, доведенный до предела одиночеством, не просто создал кошмар. Он создал правду. Аллегорию Искры и Мима — утешительную ложь, которая оборачивается пожирающей тебя изнутри пустотой. Он все это придумал. Но эта выдумка была страшнее любой реальности, потому что была его собственной, родной. Он был и Искрой, и Мимом. И жертвой, и палачом. И одиночество было не внешней пустотой, а внутренней, которая пожирала его, клетка за клеткой. Он поднял голову. Его усталый взгляд медленно пополз по стене, уставился на окно. За ним клубилась предрассветная мгла, серая и безразличная. И посреди этой неё, покачиваясь от сквозняка, висел длинный, прочный, сплетенный в косму шнур от жалюзи. Он качался мерным, гипнотическим ритмом, словно маятник, отсчитывающий последние секунды его существования. Мысль пришла не как озарение, а как давно известный, неоспоримый факт. Как единственно возможный, логичный выход из уравнения его жизни. В нем не было ни паники, ни страха, лишь огромная, всепоглощающая усталость и леденящее спокойствие. Он встал. Движения его были медленными, точными, как у автомата. Он не смотрел больше по сторонам. Не думал. Просто взял шнур. Его пальцы сами вспомнили нужные узлы — прочные и надежные. Петля затянулась. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его зрение, — это все тот же серый рассвет за стеклом. Последнее, что он услышал, — не хруст, а тихий, едва уловимый шепот, похожий на звук гаснущей искры. Его тело безвольно повисло, тихо раскачиваясь в такт сквозняку, который он так и не успел почувствовать.