Бесшумно скользя сквозь густой малинник, я оставил лесавок спорить у вывороченного дуба. Встреча с самим Хозяином леса мне была ни к чему — слишком тяжёлым, древним показался тот вздох из-под корней. Лес ещё хранил утреннюю прохладу, но я знал: для настоящих разговоров с Лешим люди выбирают иное время — полдень, когда тени прячутся под ноги, сумерки, когда миры соприкасаются, или глухую полночь. Утро же считается часом спокойным: говорят, в эту пору Хозяин «принимает смену» и не выходит за дарами без особой нужды.

Я уже собирался выбраться на просеку, как уловил запах человека — мягкий, тёплый, с примесью свежего хлеба и терпкого табака.

За приземистой елью стоял старик в холщовой рубахе. Он двигался неторопливо и как-то особенно осторожно. Подойдя к широкому плоскому пню, он не оглядывался по сторонам и, главное, не смотрел вглубь леса. Даже когда перекрестился, взгляд его был опущен к земле.

Он положил на пень краюху хлеба с солью, а рядом — аккуратно свернутый кисет с табаком. Причём сделал это не глядя, словно за спину, и, положив, не обернулся.

Старик трижды поклонился — чуть в сторону, избегая прямого взгляда в чащу — и тихо проговорил:

— Царь лесной, подношение прими. Скотину не тронь, гриба-ягоды не пожалей. Будь милостив, а мы с поклоном.

С этими словами он отошёл прочь, не ускоряя шага и не оглядываясь. Кузьмич предупреждал: увидеть Лешего в миг, когда он принимает дар, — к болезни или к помрачению. Потому и кладут гостинец, не всматриваясь в глубину леса. Здесь прямой взгляд может быть вызовом.

Я затаился в траве.

О Лешем люди говорят разное, но в одном сходятся: он не столько злой, сколько строгий хозяин. Лес для него — дом и владение, а человек лишь гость, да и то временный.

Подношение — не плата, а знак признания его власти. Если грибник или охотник время от времени оставляет гостинец на приметном пне или перекрёстке троп, Хозяин может не тронуть его, не сбить с дороги, а иной раз и вывести к богатому месту. Чаще всего несут то, чего в лесу не найти: хлеб, соль, блины, сало — и табак. К табаку, говорят, у него особое расположение.

Едва шаги старика стихли, лес переменился.

Сначала оборвалась перекличка птиц. Потом смолк дятел. Даже мошкара перестала звенеть над травой. Вокруг пня легла плотная, вязкая тишина — такая, в которой слышно собственное дыхание. Это и есть признак его присутствия: не шум, не рёв, а внезапная «дыра» в звуке, будто сам воздух прислушивается.

Ветви ели качнулись без ветра.

Из глубокой тени вытянулась длинная, костлявая лапа, поросшая зеленоватой шерстью. Она неторопливо коснулась хлеба, затем кисета — и всё это словно втянулось в пустоту.

И только после этого лес осторожно начал звучать вновь: сперва робко, затем всё увереннее.

Кузьмич рассказывал, что особенно серьёзные уговоры заключают пастухи. Весной, выводя стадо в лес, пастух клал на условленный пень хлеб и табак и вслух обещал Хозяину «одну голову из стада» — ту корову, которую осенью лес заберёт себе. Не всегда это означало прямую жертву: бывало, животное терялось, заболевало или его уводил зверь — и считалось, что уговор исполнен.

Иногда вместо этого пастух давал иной обет: всё лето не собирать ягод, не спать с женой, не расчёсывать волосы и не стричься до самой осени. Он словно становился наполовину «лесным», отказываясь от части человеческой жизни, чтобы стадо оставалось под защитой.

Если договор принимался, коровы не разбредались, не вязли в топях и не попадали в зубы волкам. Но стоило нарушить слово — Леший начинал путать тропы, уводить скот в чащу, и тогда ни крики, ни поиски не помогали.

Когда лес окончательно ожил, я осторожно подошёл к пню. Ни хлеба, ни табака не осталось — даже крошек. Лишь на шершавой коре лежал маленький пучок заячьей шерсти. Знак принятого дара. Счёт закрыт.

— Видишь, черныш? — пискнул у самого уха знакомый голос лесавки. — Дедушка уважение любит. Кто слово держит — того и хранит. А кто обманет… тому лучше в лес без нужды не ходить.

Я не стал спорить. В чаще многое решает не сила — а умение вовремя склонить голову и не смотреть туда, куда смотреть не велено.