Дао есть, оно было прежде неба и земли, и потому его нельзя назвать началом и нельзя признать концом, и когда Лао-цзы сказал: «Дао, которое можно выразить словами, не истинное Дао», - эти слова вошли внутрь так глубоко, что с тех пор во мне живёт странное ощущение что-то не позволяет больше определять Дао, словно рука, останавливающая движение, но в то же время в этой остановке становится ещё сильнее желание познать, как будто запрет и зов слились в одно, и всё, что остаётся, - это смотреть в тишину, где оно дышит само. Любое определение урезает, делает безмерное узким, но даже урезанное оно не исчезает, и путь, каким бы он ни был - прямым или кривым, светлым или тёмным, лёгким или тяжёлым, не выходит за его пределы, потому что путь - это не дорога, выбранная человеком, а само движение Дао в форме времени, и «великий Путь течёт влево и вправо», без границ и без направления, и как реки, что стекаются в море, так и все пути сходятся в нём, и не в самих дорогах кроется зло, а в людях, что идут ими: можно держаться ортодоксии и оставаться жестоким и слепым, можно блуждать во мраке и однажды прийти к состраданию; пути не виноваты, виноват тот, кто идёт. И названия, что приходят вместе с потоком - нирвана, инь и ян, демиург и прочие, - тяжёлые и древние, они несут вес и помогают взгляду ухватить хоть часть, но всё равно не удерживают целого, потому что «вещи рождаются и умирают, но Дао никогда не умирает». И тут я вспоминаю слова, сказанные о бесконечности и любви: «Ты сам не видел? - Нет. - С чего же ты уверен? - Я не уверен, я верю». Вселенную нельзя измерить до конца, любовь нельзя выверить данными, и Дао тоже не сверить с доказательством; оно ощущается - и этого достаточно, потому что чувство живее всякой формулы.